Его осуждали за тон, в котором он вел полемику, неподобающе наглый, самоуверенный, словно он был школьным учителем, отчитывающим нерадивых учеников. Его обвиняли в том, что он ни в чем не знает меры; его критические замечания, зачастую справедливые, несоразмерны содеянному и недостаточно обоснованны. Только Клара Цеткин пыталась оправдать Гельфанда, но ей никого не удалось убедить.

Хотя у Гельфанда не было мандата, ему позволили выступить в свою защиту перед съездом. Он был озлоблен и разочарован, но не отказал себе в удовольствии свести счеты с Бернштейном… Его статьи в Arbeiterzeitung были только подготовкой к окончательному ответу. Когда внутрипартийная дискуссия выродилась в обычную перебранку между членами партии, а лидеры партии делали все, чтобы погасить возникший инцидент, Гельфанд в пух и прах разбил доводы Бернштейна.

Бернштейн сомневается в губительности экономических кризисов для капиталистической системы? Современный экономический кризис, согласился Гельфанд, мало соответствует представлениям Маркса. В этом Бернштейн абсолютно прав. Он поставил под сомнение утверждение Маркса о десятилетних циклах по той простой причине, что современные условия развития капитализма отличаются от условий, существовавших в середине XIX века. Экономика прорвала границы, сформировался мировой экономический рынок, который является регулятором экономических кризисов. Ситуацию на рынке отражают подъемы и спады, зависящие, к примеру, от колонизации Африки и Ближнего Востока, ситуации в России и в США. Таким образом, заявил Гельфанд, несмотря на изменение «причин и форм кризисов, они не исчезли». Кризисы окажут даже более существенное воздействие на капиталистическую экономику, чем сорок лет назад предсказывал Маркс.

Изучение финансовых и экономических кризисов, законов, управляющих мировым рынком, не только доставляло Гельфанду истинное удовольствие, но и подтверждало его талант теоретика. Его идеи обогнали свое время. Это теперь принято говорить, что экономика смела государственные границы и происходило формирование мирового рынка. В то время Европа испытывала давление, как экономическое, так и политическое, со стороны двух мировых держав, России и США. Но в конце XIX века германские социалисты еще ничего не понимали в происходящих в мире процессах.

Когда в 1900 году в рейхстаге обсуждались вопросы свободной торговли и торговых ограничений, руководство социалистической партии заявило, что это внутреннее дело буржуазии, абсолютно «чуждое» их партии. Представители социалистической партии в парламенте не принимали участие в обсуждении. Предложения Гельфанда по вопросу свободной торговли, из которых пролетариат мог бы извлечь выгоду, не нашли отклика в партии. В 1900 году Гельфанд предвидел развитие событий, которые обретут конкретную форму спустя полстолетия:

«Несмотря на помехи, развитие мирового рынка достигло внушительного прогресса. На данный момент идет замена конкуренции отдельных индустриальных держав конкуренцией всего континента. Свободная торговля есть непременное условие, которое поможет завоевать Западной Европе свое место в ходе этой борьбы. Но на первый план выходят интересы партий и момента, а значит, политическая борьба. Европа больше чем когда либо страдает от мелких государств. И хотя государства стали больше, но исторический критерий тоже вырос, причем намного значительнее. Это – несчастье политической традиции. Свободная торговля покончит с этим; сформируются большие группы государств, и это приведет к объединению Европы»54.

Страницу за страницей в саксонской Arbeiterzeitung Гельфанд посвящал жестким нападкам на размышления Бернштейна. То, что делал Бернштейн, было, по мнению Гельфанда, не чем иным, как «уничтожением социализма». Сомнения Бернштейна в крахе капиталистического строя, в губительности воздействия экономических кризисов лишний раз доказывали его неспособность мыслить «по научному». Немецким рабочим абсолютно не нужно, с пеной у рта доказывал Гельфанд, принимать всерьез прогноз Бернштейна, что преждевременная революция закончится «невероятным поражением» социалистической партии. Срываясь на крик, Гельфанд потребовал: «Дайте нам полгода правительственного беззакония, и капиталистическое общество уйдет в историю»50.

Немецкие социалисты дрогнули; одна за другой социалистические газеты приняли участие в скандале. Поначалу партийные лидеры воздерживались от публичных заявлений. Они привыкли к разногласиям в партии и, в частности, к конфликтам, инициатором которых был редактор Sachsishe Arbeiterzeitung.

Бернштейн считал, что есть шанс заставить критика из Дрездена замолчать. Нападки Гельфанда, его контрудары, революционный энтузиазм были не чем иным, как дешевыми эффектами для невежд. «В самом деле, смешно продолжать спор через пятьдесят лет после создания Коммунистического Манифеста, когда политические и социальные условия полностью отличаются от условий того времени… Современное рабочее движение не ведет сенсационных сражений, а завоевывает позиции, шаг за шагом, в непрерывной, упорной борьбе»51.

Статья не произвела предполагаемого эффекта; уже ничто не могло удержать Гельфанда. Он не прекратил атаки на Бернштейна. В отличие от Каутского, Бебеля и Либкнехта Гельфанда не связывали ни личные симпатии, ни чувство социалистического товарищества. Партийные лидеры сначала скептически наблюдали за спектаклем, разыгрываемым Гельфандом, в котором он исполнял роль великого инквизитора, преследователя одного из самых любимых учеников Фридриха Энгельса, а затем пришли в неописуемую ярость.

Они наблюдали, как их товарища клеймили как «антисоциалиста», саботажника, предателя революции. Гельфанд демонстративно игнорировал голоса, звучавшие в защиту Бернштейна.

Гельфанд решил, что человеку, совершившему ошибку, должно быть вынесено официальное порицание на предстоящем съезде партии в Штутгарте в 1898 году. Кроме того, он заставил дрезденских избирателей внести резолюцию, в которой решительно заявлялось, что одними реформами не покончить с классовым обществом – это задача революции.

Руководство партии не могло больше терпеть Гельфанда. Еще до открытия съезда Бебель написал Каутскому все, что он думает о Гельфанде. «Это человек, снедаемый гордыней, и его действия показывают, что он не имеет ни малейшего понятия о нашем положении. Последнее, что нам нужно, это чтобы съезд официально решил бороться за социальную революцию»52.

В городе, в котором Гельфанд семь лет назад вступил в партию, товарищи по партии впервые нанесли ему глубокое оскорбление. Съезд в Штутгарте отклонил тезис Бернштейна, признав его оппортунистическим, но с самим автором обошлись по доброму. Его попросили пересмотреть взгляды, а затем опубликовать свои мысли в виде отдельной книги. Зато с Гельфандом обошлись весьма жестко. Один за другим выступавшие обвиняли Гельфанда во всех смертных грехах, словом, платили ему его же монетой. Ауэр, Фроме53, Штадтхаген, Бебель, Либкнехт жестко указали Гельфанду его место.

В 1896 году из Дрездена он направил две резолюции в адрес съезда, которые обязывали партию взять на себя инициативу по установлению восьмичасового рабочего дня. Гельфанд не пришел в уныние, когда выступавшие на съезде объявили его идеи «утопическими» и заявили, что подобные требования «не могут быть приняты в качестве резолюции». На следующий год Гельфанд предпринял новую попытку, обратившись к съезду, проходившему в Гамбурге в 1897 году. Требование о восьмичасовом рабочем дне, объяснял Гельфанд, должно стать основным пунктом социалистической программы на следующих выборах. После того как его предложение опять не произвело желаемого впечатления, в 1901 году он поверг партию в удивление готовым законопроектом Законотворческие таланты Гельфанда не произвели никакого впечатления на Бебеля. В 1903 году на съезде в Дрездене он заявил, что настаивает на законе о продолжительности рабочего дня, но предпочитает, чтобы законотворчеством занимались специалисты, такие как прусские «тайные советники»45.

После выступления Бебеля терпение Гельфанда лопнуло. Такое невероятное уважение к властям, такая скромность и недостаток политической инициативы были выше его понимания. Не сдерживая ярости, он напомнил Бебелю, что «отстранение от парламентской инициативы означает… не что иное, как оппозицию. Антиправительственная позиция станет путеводной звездой партийной тактики»46.

Снова и снова Гельфанд подвергал критике оптимистичный настрой, в котором немецкая социал демократия пребывала с тех пор, как в 1890 году сбросила оковы антисоциалистических законов Бисмарка. Этот оптимизм нашел яркое выражение в словах Августа Бебеля: «Буржуазное общество так активно работает на саморазрушение, что нам остается только дождаться момента, чтобы взять власть, выпавшую из его рук»47.

В этой атмосфере иллюзий планы Гельфанда по развитию наступательной революционной тактики производили впечатление более чем эфемерных. Его булавочные уколы не выводили деятелей в Берлине из состояния оптимистичной летаргии. В то время как Гельфанд вещал о курсе на вооруженную революцию, из Дрездена зазвучал голос Эдуарда Бернштейна, начавшего произносить траурную речь над могилой революции.

В октябре 1897 года появилась первая из серии статей Бернштейна, озаглавленная «Проблемы социализма»48.

Капиталистическая система, писал Бернштейн, далека от разрушения. Экономическое развитие последних лет показало, что периодические кризисы, предсказанные Марксом, утратили остроту и не производят особого впечатления на существующий режим. Социалистическая партия должна принять во внимание этот факт и сделать из него правильные выводы. Вместо того чтобы пассивно ожидать революцию, крушение капитализма, партия должна объединить усилия для осуществления реформ, которые качественно улучшат положение рабочего класса.

Бернштейн настолько умело замаскировал сомнения в правильности марксистской догмы, что поначалу партия не почувствовала важности поднятых им вопросов. И Vorwarts, и лейпцигская Volkszeitung восприняли его статьи в качестве «стимулирующих замечаний», которые могли быть слегка неправильно истолкованы только в нескольких местах. Даже Карл Каутский, казалось пораженный временной слепотой, прочел статьи Бернштейна с «величайшим удовольствием».

С Гельфандом все было иначе. Возможно, дебаты по аграрному вопросу открыли путь к пересмотру марксистской теории, и он считал, что вскоре учение Маркса подвергнется критике, а может, он просто более внимательно, чем его товарищи, читал статьи Бернштейна и сразу понял, что удар нацелен на основу марксистской доктрины. На его взгляд, наступил подходящий момент, чтобы раз и навсегда показать, какую позицию занимает германская социал демократия. Он не мог позволить Бернштейну беспрепятственно высказывать свои мысли и мгновенно дернул за «сигнальную веревку»49.

Серия его статей под заголовком «Государственный переворот и политическая массовая забастовка»40 должна была убедить немецкую партию, что хотя она не сможет долго сражаться на баррикадах против современной армии (некоторое время назад об этом говорил Энгельс), но все таки не столь уж беззащитна. Современным орудием партии является массовая забастовка. Парвус утверждал, что забастовка является средством защиты, демонстрацией силы, причем абсолютно законной.

Снова вместе с Бернштейном, который первым заговорил о забастовке на страницах Neue Zeit примерно пять лет назад, Гельфанд принялся обсуждать тактику социалистов, вопрос, который занимал партийные съезды до Первой мировой войны. Дискуссии, в которых позднее принимали активное участие Карл Каутский, Генриетта Роланд Холст41 и Роза Люксембург, не вызвали особого интереса Гельфанда.

Последнее слово по этому вопросу он сказал перед началом официальных партийных дебатов, когда в августе 1904 года призвал перейти от защиты в нападение. Забастовка нарушит жизнь государства, и партия окажется в положении, при котором придется принять «основное решение». Другими словами, партия будет вынуждена принять участие в борьбе с государством. Теперь забастовка будет означать не «тактику отчаяния», по выражению Жана Жореса42, а «революционный прием»43.

На тот момент Гельфанд не рассчитывал, что его доводы смогут заставить лидеров немецкой социал демократии изменить их точку зрения; он никак не отреагировал на заявление, что его концепция массовой забастовки является «полнейшей ерундой». Он считал, что рано или поздно политические события докажут его правоту.

С анализа массовой забастовки мысли Гельфанда перекинулись на проблему вливания новой энергии в социалистическую борьбу. Исходной точкой его размышлений была всеобщая пролетарская организация. Ему было недостаточно сторонников и членов партии. Политическую организацию следовало усилить профсоюзами, которые будут представлять основные интересы рабочих. Гельфанд был не согласен с мнением руководства партии, не придававшего особого значения профсоюзам. На съезде партии в Кельне Бебель говорил, что «по естественным, не требующим доказательств причинам… от профсоюзов будут одна за другой отрезаться жизненно важные артерии». Гельфанд был категорически не согласен с этим мнением и написал, что «ближайшее будущее в Германии принадлежит профсоюзам»44.

Каждая борьба профсоюзов – классовая борьба, каждая классовая борьба – политическая борьба; профсоюзы облегчают политическую работу партии.

Хотя Гельфанд без конца говорил об организационном бездействии и мелкой подозрительности партийной власти в отношении профсоюзов, он разбавлял критику рядом конструктивных предложений. Социал демократия, повторял он из статьи в статью, должна понять, как использовать собственные силы. Пролетарские массы невозможно удерживать в бездействии в ожидании революции, которая произойдет в будущем, но неизвестно когда. Рабочим нужны конкретные цели. В качестве цели Гельфанд видел борьбу за сокращение рабочего дня. Лозунг о восьмичасовом рабочем дне, прозвучавший на первом Учредительном съезде Второго интернационала в 1889 году, Гельфанд расценил как магическое заклинание, которое можно использовать для того, чтобы вдохновить массы на более активную борьбу против существующего строя.

Гельфанда не остановил отказ партийного руководства; он добился помощи от профсоюза. Щедрое профсоюзное финансирование вкупе с несколькими частными пожертвованиями позволило купить печатную машину. Успех не заставил себя ждать: как Гельфанд и рассчитывал, вскоре финансовое положение настолько улучшилось, что издание стало даже приносить небольшую прибыль38.

В отличие от финансового вопроса решение проблем, связанных с редакционной политикой и версткой газеты, давалось Гельфанду намного сложнее. Его крутой нрав и резкость мешали установлению нормальной рабочей обстановки и вызывали конфликты с сотрудниками, едва не доходившие до драк. Ситуация настолько обострилась, что Гельфанд перебрался в Штутгарт, откуда и пытался руководить редакционной политикой.

Газета полностью отражала пристрастия редактора. Он, казалось, забыл все, чему его учил Шенланк. Вместо коротких информационных сообщений, новостей, подаваемых в сжатой форме, Гельфанд печатал длинные передовицы, часто выходившие за рамки первой страницы. Эти бесконечные передовицы можно было издавать отдельными брошюрами. Он обращался с Arbeiterzeitung так, словно это была его личная газета, служившая единственной цели – печатанию его собственных статей. Шенланк был потрясен «анархией», царившей в Дрездене. Даже Роза Люксембург, в свое время высоко оценившая статьи Гельфанда, называла Arbeiterzeitung «самой запущенной газетой»39.

Если профессиональные журналисты были шокированы, то рабочие, читавшие Arbeiterzeitung, и даже молодые социалисты интеллектуалы с восторгом принимали статьи Гельфанда. Их не интересовали журналистские премудрости; они с увлечением следили за стремительно развивающейся политической полемикой; им нравились откровенные высказывания по вопросам, которые товарищи из Берлина старались обойти молчанием, опасаясь реакции со стороны правительства; они с наслаждением читали марксистские трактаты, которые понимали даже малообразованные рабочие. Теперь голос саксонской партийной организации звучал по всей Германии; в Дрездене о «русском», или «докторе Барфусе» (Парвус на саксонском диалекте), говорили с уважением.

При поддержке местной партийной организации Гельфанд мог теперь оказывать серьезное влияние на общественное мнение. На протяжении двух лет он засыпал руководство партии и съезды предложениями, критическими и полемическими статьями. Идея революции владела его умом, и он самостоятельно, без посторонней помощи, повел войну против самодовольства, самоуспокоенности, апатии многих членов партии. Споры вокруг аграрной программы утихли, но Гельфанд упорно продолжал дискуссию на страницах газеты. Он целеустремленно отстаивал правильность развития марксистских законов. Он стремился доказать немецким товарищам, что они должны пересмотреть свою политику в рамках марксистской теории; европейские социалисты не могут позволить себе сидеть сложа руки, дожидаясь краха капитализма. Бездействие было для него сродни отступлению. Он убедительно доказывал, что немецкая партия должна с помощью силы захватывать одну за другой цитадели капитализма.

Гельфанд обнародовал свое мнение по тактике наступления вскоре после приезда в Дрезден. В то время ходили слухи о возможности реакционного переворота, который приведет к отмене всеобщего избирательного права на федеральном уровне. Это стало причиной проведенного Гельфандом на страницах Neue Zeit рассмотрения вопроса об эффективности массовой политической забастовки.

Карл Каутский и Виктор Адлер тоже отвергали любые попытки проявить заботу о крестьянах, в то время как Эдуард Давид, бывший учитель из винодельческого Рейнского района, поддерживал предложение о создании конструктивной аграрной программы. Мнения членов комитета разделились поровну. Принятое компромиссное решение никого не удовлетворило. Бебель указал Каутскому на «низкое качество» программы и попросил, чтобы тот, не обращая внимания на товарищей, составлявших программу, рассмотрел ее «под лупой и отредактировал»35.

Каутский еще не ухватился за предложение Бебеля, а Гельфанд из Лейпцига уже начал жесткую кампанию против сторонников аграрной программы. Шенланк хотел посоветовать партии принять выводы комиссии, но, будучи человеком терпимым, широких взглядов, позволил Гельфанду детально рассмотреть программу на страницах своей газеты. Молодой журналист не считал, что должен удерживать себя в определенных рамках по той причине, что редактор газеты проявил к нему великодушие.

В статьях Гельфанд обошелся с выводами комитета как с бесполезными клочками бумаги. Если партия ставит перед собой задачу улучшения существующего строя, то, писал Гельфанд, «при чем тут тогда социально революционная борьба?»36.

Целью партии должна быть социальная революция, а не «мелкие реформы». Гельфанд обвинил комитет в принятии нереальных, нецелесообразных и недостаточно революционных решений.

В целом мнение Гельфанда совпадало с мнением большинства товарищей, присутствовавших на съезде в Бреслау37 в 1885 году.

После трехдневных жарких споров съезд отклонил программу аграрного комитета. Но молодого человека в Лейпциге не устраивало решение, принятое в Бреслау. Казалось, не будет конца его язвительным комментариям в Volkszeitung и Neue Zeit. Даже терпеливый Шенланк не выдерживал такого невероятного фанатизма. Он не видел иного способа остановить словоизвержение своего сотрудника, как уволить его из газеты, что в результате и сделал.

Такой поворот событий мог серьезно затормозить карьеру молодого журналиста. К счастью, в тот момент дрезденские социалисты искали главного редактора для своей испытывавшей финансовые трудности Sachsishe Arbeiterzeitung. Им был нужен человек типа Гельфанда, который смог бы обеспечить газете устойчивое финансовое положение. Гельфанд принял предложение.

До весны 1896 года редактором Sachsishe Arbeiterzeitung был Георг Граднауэр, затем перешедший в берлинскую Vorwarts. Одним из членов редакционной коллегии Sachsishe Arbeiterzeitung был Эмиль Айхорн, во время германской революции в 1918 году возглавивший берлинскую полицию. Когда Гельфанд стал редактировать Sachsishe Arbeiterzeitung, ему на помощь из Швейцарии приехал Юлиан Мархлевский. Свою лепту внесла и Роза Люксембург; ее первые статьи в германской политической прессе появились именно в дрезденской газете.

В первую очередь Гельфанд уделил внимание финансовому положению газеты. Стремясь сделать издание рентабельным, он решил приобрести собственную печатную машину. Но он запросил слишком большую сумму, и партийное руководство в Берлине отклонило его просьбу. Руководители партии любили, когда провинциальная пресса сама заботилась о себе, не посягая на финансы партии. Только берлинская Vorwarts находилась на особом положении, и Вильгельм Либкнехт, главный редактор газеты, делал все возможное, чтобы сохранить завоеванную позицию.

Партия не могла найти ответ на эти вопросы, который устраивал бы все региональные отделения. Таким образом, Гельфанд вскрыл нарыв, не подлежавший излечению. Съезд партии, проходивший в 1894 году во Франкфурте, стал свидетелем первых принципиальных споров по этому вопросу, споров, не приводящих ни к каким результатам… Поскольку Гельфанд, не имея мандата, не мог присутствовать на съезде, Фриц Кундерт, делегат от избирателей Галле, взялся выступать от имени Гельфанда и подвергнуть критике действия Фольмара. Большинство делегатов предпочли занять нейтральную позицию, и съезд не принял никакого решения. Гельфанд не одержал победы, но сделал себе имя.

Бруно Шенланк, главный редактор Leipziger Volkszeitung, с большим интересом прочел статью Парвуса. Склонный к артистизму Шенланк симпатизировал людям необычным, отличавшимся экстравагантным поведением. Он разглядел в Гельфанде талант, необходимый возглавляемой им газете. Шенланк начал журналистскую революцию; довольно нудный, тяжеловесный по стилю орган социалистической агитации, каким был Leipziger Volkszeitung, Шенланк пытался превратить в современную ежедневную газету, незамедлительно реагирующую на происходящие события, вызывающую читательский интерес. Партия с ужасом отнеслась к подобному эксперименту, ведь Шенланк фактически вступал в соревнование с буржуазной прессой. Лишь спустя годы, когда лейпцигский эксперимент признают успешным, другие социалистические газеты последуют примеру Шенланка.

В начале 1895 года Шенланк убедился, что обрел в лице Гельфанда отличного сотрудника. Он пригласил молодого человека в Лейпциг на должность редактора Volkszeitung. Гельфанд не мог позволить себе отклонить предложение Шенланка: должность редактора в Volkszeitung обеспечивала ему положение, занимая которое он мог оказывать влияние на политику партии.

Шенланк не пожалел о принятом решении. Молодой иммигрант из России в скором времени доказал способности к журналистике. Статьи, которые он писал для Volkszeitung, звучали убедительно, содержали серьезный анализ политической обстановки; информация базировалась на достоверных фактах. Гельфанд нравился Шенланку не только как журналист, обладавший легким пером, но и как человек. Не наговорившись за день в редакции, Шенланк и Гельфанд обычно шли вечером в «Тюрингер хоф», где за стаканчиком вина засиживались до позднего вечера. Гельфанд всего себя отдавал работе. После бессонной ночи он рано утром уже сидел за рабочим столом, свежий и готовый к началу нового дня. В первые месяцы между Шенланком и Гельфандом установились почти идиллические отношения. В конце лета 1895 года различие мнений по принципиальному вопросу нарушило идиллию.

В 1894 году на партийном съезде Шенланк и Фольмар предложили сформировать комитет по созданию аграрной программы. Они считали, что социал демократы должны заботиться об интересах мелкого крестьянства и вовлекать его в свою организацию.

Шенланк вошел в комитет, сформированный на съезде. Незадолго до обсуждения аграрного вопроса Энгельс выступил в Neue Zeit со статьей, в которой предостерегал от идеологически неправильных представлений по аграрному вопросу. Энгельс напомнил немецким социалистам, что активная концентрация промышленной и сельскохозяйственной собственности в конечном итоге уничтожит мелкое крестьянство. Хранитель марксистского наследия с видимой неохотой наблюдал за немецкими социалистами, разрабатывавшими тактический план проведения партийной агитации среди крестьян; он внес предложение, суть которого сводилась к тому, что партия ничего не должна делать для крестьянства, тем самым изящно обойдя спорный вопрос.